Захаров

Костя Касаткин, душа-человек, поневоле стал сыщиком, выручая своих близких. На сей раз выручать пришлось очень близкую приятельницу. У той появился поклонник. Однако влюбиться в нее, жалкую, смешную старуху, было невозможно. Костя почуял неладное. Он стал следить за ней и обнаружил вещи, мягко говоря, странные: страшная старуха влюбилась в другую старуху, еще более страшную. Костя хотел было бросить дело и отступиться, но... пролилась кровь. Убили постороннюю женщину. А потом другую, и третью. И Касаткин ринулся спасать — не зная еще, кого и от кого. Костина подруга Катя затеяла обмен. Предложили ей квартиру. Дело житейское. Одно странно: находилась квартира в двух шагах от Кремля. Костя, человек по натуре доверчивый, но уже, поневоле, ученый, насторожился. Из элитного района добровольно не уезжают. Тревога оказалась не напрасной. На Болотной набережной убили двух стариков. На корыстное убийство было, однако, не похоже. С их смертью никто не выгадывал. Казалось бы, и невинный Катин обмен не связан с преступлением. Но он был не только связан с ним. Удивительно, как мелкое личное дело может стать частью крупного общественного и даже исторического!

Внучка цыгана, дочь русского актера и француженки, родившаяся в 1885 году балерина Наталья Труханова больше знаменита во Франции, где она жила с 1905 по 1937 год, чем в России, где ее знают как жену генерала графа Игнатьева, автора мемуаров «50 лет в строю». Трудный путь к славе и феноменальный успех в Европе, работа, учеба и ссоры с Дягилевым и Шаляпиным, Рихардом Штраусом, Метерлинком и Айседорой Дункан, острые характеристики и пикантные подробности, профессиональные тайны и бытовые реалии жизни «звезды», психологическая безудержность и немыслимое количество женских «шпилек» — Труханова написала, по отзыву академика Тарле, «прелестные мемуары, полные мужского ума и обаятельной женственности». Эти блестящие и крайне субъективные воспоминания готовились к изданию еще пятьдесят лет назад, но впервые выходят только сейчас.

Многолетний секретарь Гете Иоганн Петер Эккерман (1792—1854) долгие годы вел подробнейшую запись своих бесед с великим поэтом и мыслителем. Они стали ценнейшим источником для изучения личности Гете и его взглядов на жизнь и литературу, историю и политику, философию и искусство. Широкий охват тем, интересовавших Гете, добросовестность и тщательность Эккермана помноженные на его редкостное литературное мастерство, сделали эту книгу одним из важнейших памятников мировой культуры и шедевром мемуарно-биографического жанра.

Все русские эмигранты в Америке делятся на два типа: на тех, которые пустили корни на своей новой родине, и на тех, кто существует в ней, но корни свои оставил в прежней земле, то есть живут внутренними эмигрантами... В книге описывается, как русскому доктору посчастливилось пробиться в американскую частную медицинскую практику. Ничто так не интересно, как история личного успеха в чужой стране. Эта книга — продолжение воспоминаний о первых трудностях эмигрантской жизни, изданных «Захаровым» («Русский доктор в Америке», 2001 год).

Анатолий Чубайс — человек-символ, демонизированный герой политических сражений, реформатор, которого одни считают выдающейся личностью, а другие — «всероссийским аллергеном». Какие пружины движут этим человеком? Что скрывается под маской «железного наркома» и каской электроэнергетика? Какие частные и политические обстоятельства сформировали его характер? Каким образом складывались обстоятельства его личной жизни, в какой семье он вырос и как несут бремя фамилии его дети? Все, что вы хотели знать о Чубайсе, но не знали, у кого спросить, — в этой книге, первой системной и при этом авторизованной биографии одного из самых влиятельных российских политиков.

Мария Константиновна Башкирцева (1860-1884), русская художница, автор всемирно известного «Дневника», написанного ею по-французски и несколько раз выходившего по-русски. Большую часть жизни прожила в Париже, где и умерла в возрасте 24 лет. Несмотря на столь раннюю смерть от чахотки, прожила удивительно полную и яркую жизнь. Была множество раз влюблена, больше всего на свете жаждала славы и поклонения, переписывалась с Эмилем Золя и Ги де Мопассаном, училась в самой модной тогда школе — Академии Жулиана, выставляла свои картины в Парижском Салоне и получала награды, общалась с замечательными людьми. Все это описано самой Марией Башкирцевой в ее Дневнике, но многое так и не увидело света: дневник в традициях того времени был сильно сокращен наследниками, которые убрали оттуда самые сокровенные и интимные подробности ее жизни и частной жизни ее семьи. Александр Александров восстанавливает все то, что осталось за кадром: множество лет он изучал жизнь Муси, как называли Башкирцеву ее близкие, и вряд ли кто знает о ней больше, чем он.

1. Сыщик поневоле Костя Касаткин и два его первых дела. Дело № 1. Хозяин Кремля. …Это случилось летом в Москве. Ювелирные магазины грабил человек, похожий на Фантомаса… Дело № 2. Книга о нездоровой пище. …Разобравшись с этим делом, Костя в поисках настоящей жизни переехал к любимой подруге в Митино. А там стали пропадать люди… 2. Сыщик поневоле Костя Касаткин и два его новых дела. Дело № 3. Мухомор. …Костя Касаткин был не просто человек с чутьем. Но чутье — и есть главный сыщицкий дар. И жил бы себе тихо и мирно, ан нет. Судьба не давала ему снимать только сливки — приходилось и нюхать криминал. И вот теперь Косте угрожали ежедневно… Дело № 4. Нраву моему не препятствуй. …Надоела Косте житейская суета. Захотелось праздника. А на праздник нужны лишние деньги. И они случились — почти: Костина подруга Катя получила в наследство жилплощадь в центре. Тут же в Катином доме начали гибнуть люди… 3. Сыщик поневоле Костя Касаткин и два его личных дела. Дело № 5. Венец безбрачия. Костя Касаткин, душа-человек, поневоле стал сыщиком, выручая своих близких. На сей раз выручать пришлось очень близкую приятельницу. У той появился поклонник. Однако влюбиться в нее, жалкую, смешную старуху, было невозможно. Костя почуял неладное… Дело № 6. Старые суки и новые кобеля. Костина подруга Катя затеяла обмен. Предложили ей квартиру. Дело житейское. Одно странно: находилась квартира в двух шагах от Кремля. Костя, человек по натуре доверчивый, но уже, поневоле, ученый, насторожился…

Автобиографическое сочинение «Былое и думы» Александра Герцена, писателя, философа, публициста, отца русского либерализма, основателя Вольной русской типографии в Лондоне, издателя «Колокола» и просто одного из умнейших людей России, — признанный шедевр мемуарной литературы.

В этой книге — наиболее полный текст знаменитых воспоминаний Николая Ивановича Греча (1787—1867) — журналиста и издателя, писателя и филолога, члена-корреспондента Петербургской Академии наук. «Несколько раз собирался я писать заметки о виденном и слышанном мною в жизни... Раза два и принимался, но не имел сил продолжить... Теперь думаю я, что эта нерешительность произошла от чувств тогдашней моей молодости: впечатления были свежи, но не глубоки; мнения решительны, но односторонни; опыт тяжелой своей рукой еще не подавил тогда души кипучей и отважной; не отходил студеной водой мечтаний самолюбия и надеянности. К тому же многие из существенных лиц биографической моей драмы были живы: следовало бы писать портреты, а не воспоминания; приходилось бы пожать руку иному, а через полчаса прижать всего его, только не к сердцу... Возобновляю на шестьдесят втором году жизни безуспешно начатое на тридцать четвертом...» Данное издание содержит воспоминания Н.И. Греча «Записки о моей жизни», подготовленные путем соединения текста книги 1886 года (там были цензурные изъятия) и 1930 года (купюры там восстановлены по рукописи, но сделаны иные сокращения). Сохранены особенности авторского стиля, но орфография и пунктуация приближены к современным.

Более 30 лет прослужил я трем российским императорам, я знал Россию славною и грозною для ее врагов. Я помню время, когда союза с императорской Россией искали иностранные государства, когда этим союзом гордились, и когда мощь России считалась верной порукой безопасности дружественных ей держав... Я вижу Россию революционную, к которой с пренебрежением стали относиться союзники... Я вижу Россию разоренную, залитую кровью и как бы вычеркнутую из списка не только великих, но и просто цивилизованных государств. Говоря о первой России, я опираюсь на факты и события, участником которых я был в силу своего служебного положения

«Отец лишил меня наследства, когда я женился на женщине, которую полюбил. Мне пришлось быть агентом по продаже недвижимости, журналистом и служащим экспортной фирмы, пока, убедившись в том, что наладить отношения с отцом мне не удастся, я не уехал в изгнание в Южную Африку, чтобы стать садоводом. Одна американка внимательно рассматривала автопортрет Рембрандта. Разглядывала его долго и очень тщательно, а потом повернулась ко мне и спросила: «А где оригинал?..» Другая дама рассматривала тарелки, блюда, вазы и чаши, изготовленные из чистого золота, и была совершенно поглощена их созерцанием. Наконец оторвала взгляд от посуды и увидела, что я стою рядом с ней. «Мне нравится ваша медная посуда, — сказала она. — Чем вы ее чистите?» А теперь я отвечу на вопрос о том, как открыть фамильный дом для публики. Меня часто спрашивают: сколько Рембрандтов нужно для фамильного дома? Необходим ли золотой сервиз? — Вам вообще не нужны Рембрандты, а золотой сервиз и того меньше. Тогда что же вам нужно в первую очередь? Могу ответить на этот вопрос твердо и без малейших колебаний: первое, что вам нужно, — это хорошие туалеты, причем в больших количествах. Многим, конечно, такой ответ покажется циничным. Меня и раньше называли циником, но начинал я как идеалист. Прикидывая, что надо предлагать посетителям, я тоже имел в виду картины и другие предметы, имеющие художественную и историческую ценность. Я тоже считал, что туалеты имеют второстепенное значение. Но теперь, получив свой урок, я добровольно и щедро делюсь новообретенной мудростью с новичками нашего дела...» Джон, XIII герцог Бедфорд

Самый известный русский террорист Борис Викторович Савинков (1879-1925) рассказывает в своих знаменитых и, увы, все еще актуальных воспоминаниях, как он убивал и, главное, зачем он это делал. Убедительную попытку объяснить психологию профессионального идейного убийцы он делает и в публикуемой здесь же его автобиографической прозе, которую подписывал псевдонимом В. Ропшин. Сам Савинков писал: «Он не представлял себе своего участия в терроре иначе, как со смертным концом, более того, он хотел такого конца: он видел в нем, до известной степени, искупление неизбежному и все-таки греховному убийству».

«Записки русской амазонки, известной под именем Александрова» — так хотела озаглавить свою книгу Надежда Андреевна Дурова (1783-1866). Пушкин отозвался восторженно: «... прелесть, живо, оригинально, слог прекрасный. Успех несомнителен», — но против ее воли изменил название и начал издавать эти Записки с таким предисловием: «Какие причины заставили молодую девушку, хорошей дворянской фамилии, оставить отеческий дом, отречься от своего пола, принять на себя труды и обязанности, которые пугают и мужчин, и явиться на поле сражений — и каких еще? Наполеоновских! Что побудило ее? Тайные семейные огорчения? Воспаленное воображение? Врожденная, неукротимая склонность?.. Любовь?..» На эти вопросы сама Дурова ответила в своей книге так: «Мать моя непременно хотела избавиться от моего присутствия... а отец часто говорил: «Если б вместо Надежды был у меня сын...» Два чувства, столь противоположные — любовь к отцу и отвращение к своему полу, — волновали душу мою с одинаковой силой, и я с твердостью и постоянством, мало свойственным возрасту моему, занялась обдумыванием плана выйти из сферы, назначенной природою и обычаями женскому полу, сделаться воином, быть сыном для отца своего и навсегда отделиться от пола, которого участь и вечная зависимость начали страшить меня». Впервые под этой обложкой собраны, слегка отредактированы и расположены в строгой хронологии все мемуарные тексты Надежды Андреевны.

Это случилось летом в Москве. Ювелирные магазины грабил человек, похожий на Фантомаса. Предположили, что развлекается несовершеннолетний хулиган. Но «хулиган» совершил невозможное: вынес сокровище из Оружейной палаты, разбив стекло, которое разбить нельзя. Подняли на ноги милицию, Вор как сквозь землю провалился. Вдобавок, появился еще один нелюдь — убийца старух. Начинающий журналист Костя Касаткин был душа-человек и больше всего любил женщин. Костя жил, как никто, мирно. Видимо, потому и оказался он втянутым в дикую историю...

Уже в 1909 году я стал склоняться к убеждению, что мы, поэты, давно уже топчемся на одном месте... Я остро, почти физиологически переживал это как чувство духоты, как ощущение тупика... Нужен был целый сдвиг в миропонимании, нужна была новая философия искусства... борьба за освобождение слова... На почве этой борьбы я сблизился с Бурлюками, Хлебниковым, Маяковским и прочими так наз. «футуристами»... мы образовали содружество «Гилея». Во всех многочисленных, шумных, а зачастую скандальных выступлениях «Гилеи» я принимал неизменное участие, так как, несмотря на все, что меня отделяло, например, от Крученых и Маяковского, мне с будетлянами было все-таки по пути.

В доме на краю Митино, у Окружной, стали пропадать люди. Поползли слухи, самые чудовищные. Митинцы перестали покупать мясные полуфабрикаты. Доверяли они теперь лишь пирожкам местной пенсионерки Матрены Степановны Харчихиной, славной стряпухи. А журналист Константин Касаткин, «кремлевский ребенок», в поисках настоящей жизни переехал к подруге в митинскую дыру. Костя любил свою Катю и вообще всех женщин. Добряк и лирик, он не мог видеть их слез. Вопреки пословице «Не тронь дерьмо...» Костя тронул его...

»Аварию без труда ликвидирует водопроводчик. Но вот тут — остается стыд, вот тут, в сплетении солнечном: ты один виноват в существовании Ада. Без иронии говорю. Да поймет меня правильно живущий в Раю». М. Поздняев

...Русский народ, что ты сделал? Искал свое счастье. Одураченный, плюхнулся свиньей в навоз. Поверил... Кому ты поверил? Ну, пеняй теперь на себя, расплачивайся...

Когда Моэм составлял завещание, он просил всех, у кого есть его письма, уничтожить их. Он также обязал своего душеприказчика С.Кертиса Брауна не оказывать содействия тем, кто попытается издать его биографию. Теду Моргану удалось невозможное: душеприказчик писателя не только санкционировал выход этой книги, но и снабдил автора дополнительными документами и фактами, которые Моэм скрывал от всех многие годы. Результат многолетней работы Теда Моргана — у вас в руках: беспощадно правдивая и безупречно объективная история жизни «благоразумного сноба», как сам себя называл У.Сомерсет Моэм.

Александр Борисович Гольденвейзер, народный артист СССР, доктор искусствоведения, пианист и композитор, более 50 лет (с 1906) профессор Московской консерватории. В 1896 году счастливый случай привел еще студента А.Б. Гольденвейзера в дом Л.Н. Толстого. Толстой относился к даровитому пианисту с большим доверием и нередко открывал душу, делился своими мыслями, чувствами, переживаниями, подчас интимного свойства. Он знал, что Гольденвейзер любит его искренней, горячей любовью, что на него можно положиться как на преданного друга. Уникальная по продолжительности создания книга поражает — как и сам Толстой — своим разнообразием и даже пестротой: значительные суждения Толстого по острейшим социальным, литературным и философским вопросам соседствуют со смешными мелочами быта, яркими характеристиками самых разных посетителей Ясной Поляны и дикими перепалками жены Софьи Андреевны с дочерью Александрой Львовной.

»Вы убедились, что книги Б. Акунина о приключениях Эраста Фандорина — это класс?! Теперь я говорю: на смену Пелевину идет Обломов... Эта книга — больше, чем просто история Старика Хоттабыча в современном мире. Больше, чем тройной римейк вечного сюжета. Это новый культурный пласт, умело замаскированный под авантюрный роман. Верю, что вы полюбите Обломова. Знаю, вы не сможете его забыть. Надеюсь, скоро вы будете читать его второй роман «Хоттабыч-потрошитель»». И. Захаров

Замечательный драматург, веселый, умный и проницательный человек, офицер-танкист и участник боев за Сталинград, инженер-конструктор и кандидат технических наук, автор популярных пьес «Директор», «Дипломат» и «Восемнадцатый верблюд», «Все остается людям», «Тема с вариациями» и «Тогда в Севилье...», родившийся в 1913 году Самуил Алешин выступает в этой мемуарной книге как обаятельный рассказчик с обостренным чувством театральности; он вспоминает свое детство и юность в довоенной Москве и выводит перед нами на сцену своих современников, среди которых были такие известные личности как Николай Акимов и Фаина Раневская, Георгий Товстоногов и Николай Черкасов, Валентин Катаев и Илья Эренбург, Ростислав Плятт и Юрий Завадский, Михоэлс, Фурцева и Ионеско.

Замысел этой книги: углубиться в одной точке прошлого — до основных течений истории, рассказать судьбы одной семьи так, чтобы сквозь них стало видимо движение общественно-психологических сил. Книга написана на основании бумаг семейного архива Кривцовых, неизданных дневников Н.И. Кривцова и писем его и его жены к Чичериным, на основании официальных документов, какие нашлись в архивах: Государственном, Комитета Министров, Министерства Внутренних дел и Министерства Иностранных дел (московское отделение), и всех печатных сведений, относящихся к предмету этой книги.

Михаил Осипович Гершензон (1869-1925) – историк русской литературы и общественной мысли XIX века, философ, публицист, переводчик, редактор и издатель и, прежде всего, тонкий и яркий писатель. У этой книги двойная ценность. Во-первых, это рассказ о жизни и взрослении одной юной москвички с Арбата в первой четверти XX века, рассказ удивительно точный, интересный и уже потому вполне самодостаточный. Во-вторых, потому, что эта девочка — дочь знаменитого Михаила Гершензона, он был ее главным героем и стал основным действующим лицом ее воспоминаний. Текст книги печатается впервые.