Рубина Д.

В книге собраны монологи — рассказы от первого лица, в которых звучат одинокие страстные голоса людей, безоглядно доверчиво ведущих рассказ о своей судьбе.

»…Что-то осталось во мне после того побега из пионерлагеря, после той длинной ночной дороги домой; я думаю – бесстрашие воли и смирение перед безнадежностью человеческого пути. Что увидала я – ребенок – в том неохватном, том сверкающем окне вселенной, о чем догадалась навек? Что человек одинок? Что он несчастен всегда, даже если очень счастлив в данную минуту? Что для побега он способен открыть любое окно, кроме главного – недостижимого окна-просвета в другие миры…?» Дина Рубина.

»Синдром Петрушки» — завершающий роман трилогии Дины Рубиной «Люди воздуха». На первый взгляд сюжеты романов трилогии ни в чем не пересекаются. Это разные темы, разные истории, разные герои. И все же по мере продвижения к финалу «Синдрома Петрушки» основной замысел автора, поначалу мерцавший за перипетиями событий, за сложной игрой смыслов, за постоянным двоением тем и героев, неожиданно вспыхивающий в деталях, воплощается в более явные образы. И тогда обнаруживается внутреннее сходство героев. Все они — странные «люди воздуха» — подчас в самом буквальном смысле: воздушная гимнастка Анна из «Почерка Леонардо» всю жизнь посвящает зеркалам, их глубинной сути; талантливый художник Захар Кордовин свой немалый дар отдает сотворению подделок, иллюзий; гениальный кукольник Петя из «Синдрома Петрушки» вообще занят созданием «иной реальности» — жизни кукол. И апогей этой немыслимой «легкости бытия» — его танец с пустотой в эпилоге. Этот танец — мощный завершающий аккорд всей трилогии, насыщенной болью и счастьем, любовью, страстями, и стремлением исследовать и понять самые потаенные глубины человеческой психологии.

Роман Дины Рубиной – новость во всех смыслах этого слова: неожиданный, виртуозный кульбит «под куполом литературы», абсолютное преображение стиля писателя, его привычной интонации и круга тем. Причудливы судьбы героев романа, в «высоковольтном» сюжете переплелись любовь и преступления, талант и страсть, способная уничтожить личность или вознести к вершинам творчества. Откройте этот роман – и вас не отпустит поистине вавилонское столпотворение типов: городские безумцы и алкаши, русские дворяне, ссыльные и отбывшие срок зеки, «белые колонизаторы» и «охотники за гашишем»…

Эта история случилась потому, что у Пэна Трикитака был дедушка, который носил брегет. Нет, не так. Эта история случилась, потому что однажды Пэн Трикитак потерял аппетит. Нет, не так. Потому что Пэн Трикитак и эсквайр Смит отправились на поиски призвания, а нашли калоши. Опять не так. Потому что Пэн Трикитак на воздушном шарике полетел в гости к тете Тротти. Все равно не так. Потому что Пэн Трикитак нашел собаку… Или хобби… Или корову… Все не то. Эта история случилась потому, что Пэн Трикитак и его сосед эсквайр Смит искали ПРИКЛЮЧЕНИЙ. Неудивительно, что приключения НАШЛИСЬ. В книге Дины Рубиной «Джентльмены и собаки» — приключения и открытия, поиски себя и пропавших животных, а также путешествия, которые заводят в соседний город, в лес или за горизонт.

Она пишет зеркальным почерком, от которого у непосвященных кружится голова. У нее блестящие способности к математике и физике, она гениальная циркачка, невероятный каскадер, она знает о зеркалах все, что можно о них знать. Она умеет видеть прошлое и прозревать будущее. Киев, Москва, Франкфурт, Индианаполис, Монреаль — она летит по жизни, неприкаянная и несвободная, видит больше, чем обычный человек способен вообразить, и ненавидит за это себя и того, кто наделил ее такой способностью. Новый мистический роман Дины Рубиной «Почерк Леонардо» — история человека, который не хотел быть демиургом. История женщины, которая с великолепной брезгливостью отвергает дар небес. Он уверял, что она — ангел. Смешно, конечно? Не в том смысле, что типа как с неба ангел, а, мол, природа ее родственна неким существам, которые в народном сознании фигурируют как ангелы-архангелы всякие... ну и прочая небесная братия. Что люди в них верят, потому что время от времени такие существа действительно появляются на земле среди людей…

Дина Рубина совершила невозможное — соединила три разных жанра: увлекательный и одновременно почти готический роман о куклах и кукольниках, стягивающий воедино полюса истории и искусства; семейный детектив и психологическую драму, прослеженную от ярких детских и юношеских воспоминаний до зрелых седых волос. Страсти и здесь «рвут» героев. Человек и кукла, кукольник и взбунтовавшаяся кукла, человек как кукла — в руках судьбы, в руках Творца, в подчинении семейной наследственности? — эта глубокая и многомерная метафора повернута автором самыми разными гранями, не снисходя до прямолинейных аналогий. Мастерство же литературной «живописи» Рубиной, пейзажной и портретной, как всегда — на высоте: словно ешь ломтями душистый вкусный воздух и задыхаешься от наслаждения.

Безумная карусель современной жизни огромного мегаполиса; потусторонняя организация, цель деятельности которой — выращивание фантомных «проектов» вроде неутомимого поиска затерянных в веках израильских колен; хоровод прохиндеев, идиотов, романтиков, торгашей и пророков... Страны и города, любовь и смерть, жизнь прошлая и безоглядный бег в будущее... В фокусе этой трагически смешной и уморительно грустной книги — изумленный взгляд одинокого человека на сегодняшний мир.

Малларме утверждал, что мир существует, чтобы войти в книгу. Для меня любовь – вчера, сегодня и завтра – материал для будущей книги. И не только моя любовь, и не только любовь, а все вообще, что со мной и с миром вокруг меня происходит. Мои душа и тело, мои близкие и не близкие, мои враги, моя вселенная, короче, моя единственная жизнь вчера, сегодня и завтра – материал для будущей книги. «У художника нет личной жизни... Все его изыскания — лишь ширма, за ней же только и всего – человек, страдающий нестерпимо от того, что нет в мире места нежности». Это написал английский писатель Лоренс Даррелл в своем романе «Жюстин». Мне нечего к этому добавить. Д. Рубина.

»Малларме утверждал, что мир существует, чтобы войти в книгу. Для меня любовь — вчера, сегодня и завтра — материал для будущей книги. И не только моя любовь, и не только любовь, а все вообще, что со мной и с миром вокруг меня происходит. Мои душа и тело, мои близкие и не близкие, мои враги, моя вселенная, короче, моя единственная жизнь вчера, сегодня и завтра — материал для будущей книги. «У художника нет личной жизни... Все его изыскания — лишь ширма, за ней же только и всего — человек, страдающий нестерпимо от того, что нет в мире места нежности». Это написал английский писатель Лоренс Даррелл в своем романе «Жюстин». Мне нечего к этому добавить». Дина Рубина.

»...когда читатель следит за героем, за его кульбитами, выкрутасами, слезами горя и счастья... его, читателя, главное, что интересует? Жива ли душа в человеке останется? Или нет? Жива она? Или нет? Иными словами — есть ли все-таки Бог там, наверху, или нет его вовсе? Вот на единственный этот наш вековечный вопрос искусство и отвечает подспудно уже несколько тысяч лет...» Д. Рубина.

»Солнце склонялось к вечеру, когда он вышел из дома с мольбертом и ушел в поля. Там, прислонив мольберт к стогу сена, достал револьвер и выстрелил себе в сердце. Однако рука, всегда послушная глазу, когда держала кисть, на сей раз подвела: пуля попала в диафрагму. Доктор Гаше, которого вызвали к постели умирающего художника, немедленно послал записку его брату, и когда тот ворвался в душную комнатку и бросился к кровати, Винсент сказал ему виновато: «Опять промахнулся». Брат зарыдал. — Не плачь, — устало проговорил художник. — Тоска все равно остается.»

Когда расстрелянная девушка выбирается из братской могилы; когда в собственной семье ты обнаруживаешь историю оголенной страсти и преступления; когда осуществляется великая мечта артиста перед аудиторией из одного зрителя; когда расследование убийства в зимнем туманном городе открывает каббалистические глубины спора Света и Тьмы; когда любой заморский пейзаж, как раковина — драгоценную жемчужину, хранит историю любви или ненависти, комедию или драму... тогда становится ясным, что всякая судьба достойна рассказа, если к ней обращены острый глаз и чуткий слух писателя.

На первый взгляд сюжеты романов трилогии Дины Рубиной ни в чем не пересекаются. Это разные темы, разные истории, разные герои. И все же по мере продвижения к финалу последнего романа «Синдром Петрушки» основной замысел автора, поначалу мерцавший за перипетиями событий, за сложной игрой смыслов, за постоянным двоением тем и героев, неожиданно вспыхивающий в деталях, воплощается в более явные образы. И тогда обнаруживается внутреннее сходство героев. Все они — странные «люди воздуха» — подчас в самом буквальном смысле: воздушная гимнастка Анна из «Почерка Леонардо» всю жизнь посвящает зеркалам, их глубинной сути; талантливый художник Захар Кордовин свой немалый дар отдает сотворению подделок, иллюзий; гениальный кукольник Петя из «Синдрома Петрушки» вообще занят созданием «иной реальности» — жизни кукол. И апогей этой немыслимой «легкости бытия» — его танец с пустотой в эпилоге. Этот танец — мощный завершающий аккорд всей...

Дина Рубина совершила невозможное — соединила три разных жанра: увлекательный и одновременно почти готический роман о куклах и кукольниках, стягивающий воедино полюса истории и искусства; семейный детектив и психологическую драму, прослеженную от ярких детских и юношеских воспоминаний до зрелых седых волос. Страсти и здесь «рвут» героев. Человек и кукла, кукольник и взбунтовавшаяся кукла, человек как кукла — в руках судьбы, в руках Творца, в подчинении семейной наследственности? — эта глубокая и многомерная метафора повернута автором самыми разными гранями, не снисходя до прямолинейный аналогий. Мастерство же литературной «живописи» Рубиной, пейзажной и портретной, как всегда — на высоте: словно ешь ломтями душистый вкусный воздух и задыхаешься от наслаждения.

В сборник вошли «детские» произведения Дины Рубиной, посвященные самой замечательной поре в жизни каждого человека. Несколько самых ярких автобиографических историй легли в основу сюжетов этих рассказов.

В этой книге впервые собраны под одной обложкой все рассказы, написанные Диной Рубиной в разные годы ее творческой деятельности.